no_name

25 -26 ноября с.г. Следим за руками.

Сегодня мы будем говорить о странных вещах. Например, о том, как наше слово отзовётся. Причём, не в тютчевском, а в булгаковском понимании этого явления.

Итак, следите за руками. Да нет, не за моими! За руками того разноглазого господина, который обычно раскладывает такие пасьянсы.

Поехали:
25 ноября Фейсбук мне «напомнил» и я «поделилась воспоминанием», а точнее, ссылочкой https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1214484968743035&id=100005446299433
И тот, кто тогда не поленился пойти по ссылке, тот хороший, вежливый и любопытный молодец. И ещё больший молодец тот, кто был столь благосклонен, что немножко там почитал и дочитал до слов:
«А вот в 80-е всё хужело на глазах от приезда к приезду. Что хужело? Не знаю. Что-то уходило. Менялись люди, менялась атмосфера, что-то неуловимое менялось. Но я ещё застала целые улицы в спальных районах со стеклянными входными дверьми, запирающимися только на ночь, да и то если хозяева не забудут. <…> Но той Англии больше нет, и уже никогда не будет. Это уже совсем другая страна».

А на следующий день, 26-го, в то время, когда на ссылочку-вспоминалочку всё ещё продолжали приходить лайки, Яна Симон читала в личке мой уже не столь ровный почерк (даю копипейст без купюр, извинити):
«Ян, пару часов назад я сидела у себя в спальне наверху за компом и вдруг услышала внизу какой-то шум и мужские голоса. Несмотря на то, что за минуту до этого я переписывалась с Сашей, который в это время находился на другом конце Лондона, я как дура пошла вниз, спрашивая у двух мужских голосов: "Саша, это ты?"..... И вот я стою наверху лестницы, а внизу лестницы появляется человек – весь в чёрном, в балаклаве, а в руке у него какая-то металлическая хуйня, которой он размахивает. Я посмотрела на эту хуйню и поняла, что это моя смерть. И пошла ему навстречу, крича страшным голосом. И вот мы шли так по лестнице навстречу друг другу... Он – размахивая железной хуйнёй, я – крича страшным голосом всех мамаевских племён вместе взятых. И когда мы подошли вплотную друг к другу, он развернулся, и они вместе с напарником бросились в гостиную и выскочили через окно, которое только что взломали... Соседка из дома напротив видела, что они вскочили в машину, где третий сидел за рулём...
Полиция уже уехала, они всё что могли, сделали, все видеокамеры с соседних домов просмотрели, ждём следаков и людей, которые поставят доски на окно»

Яна мне отвечает:
«Ты не поверишь, но я минут тридцать назад прописала подобную сцену в сценарии.
Тётка входит в дом, а там все перевернуто, она берет в руку хуйню – подсвечник и идет на шум. Вдруг на нее вылетает мужик в балаклаве и она начинает дико орать. Он ее толкает и выпрыгивает в окно». За сим Яна приаттачила свеженький вордовский файл этой сцены.

Михаил Афанасьевич был доволен два раза подряд.

А в качестве бонуса Михаилу Афанасьевичу прилетело ещё и вот это:
«Было лето. Было утро. Моё первое утро в Лондоне. Я шла по улице и ела мороженое, а навстречу мне шёл полицейский — очень взрослый дяденька лет двадцати в белоснежной форменной рубашке с короткими рукавами. «Hello, Beauty!» («Привет, красотка!») — сказал мне дяденька полицейский и подмигнул. «Это он мне?! Ой, это он мне!» — и я навсегда распрямила спину. А потом много лет спустя я снова его встретила. «Are you OK, madam?» («Мадам, вам помочь?») — спросил он, когда на промозглом ноябрьском ветру я пыталась в телефоне на Google Maps найти нужную мне улицу. Только это был уже не двадцатилетний дяденька, а мальчик лет двадцати. Всё в той же белой рубашке с короткими рукавами (господи, неужели они до Рождества ходят в летней форме?). И было непонятно, то ли это тот мой Лондон, начавшийся с «Hello, Beauty!», продолжался, то ли жизнь, то ли просто круг замкнулся». (из того же текста по ссылке).

И ещё в том тексте был пассаж, в котором говорилось о смуглых чужеземцах, которые в те далёкие 90-е заполняли и осваивали различные ниши английского общества, и трудно было понять, то ли это ассимиляция, то ли колонизация...

Короче, опять ноябрь. Я стою на улице – в тапках на босу ногу и в чьём-то пальто, которое на меня накинули соседи. Стою, жду полицию. Одна в дом возвращаться не хочу, не знаю почему, но не хочу. И вот, не успела у меня в руках остыть чашка с соседским горячим чаем (очень сладким, пить – невозможно, только руки греть), как тот самый ноябрьский мальчик (бывший дяденька) полицейский, в неизменной белой рубашке с короткими рукавами – румяный паренёк из непуганой английской глубинки примчался ко мне с сиреной и мигалкой, и… с напарником. Напарник тоже был молоденький совсем мальчик, видимо, уже второе поколение тех смуглых людей из 90-х. Почему втрое, а не третье? Да потому что пока румяный паренёк из английской глубинки в своей белой рубашоночке с короткими рукавами обходил соседние дома, расспрашивал соседей, снимал данные с видеокамер, его напарник в утеплённой зимней форме сидел у нас на кухне и забивал в ноут мои показания. А у меня (внимание, каминг-аут!) довольно большой, хоть и давний, опыт работы с полицией и смежными с ней организациями в качестве переводчика. Поэтому я сразу перешла на профессиональную терминологию фиксации показаний, ибо знаю по опыту, как страдают полицейские, когда им при составлении протокола приходится переводить язык гражданских на язык криминалистики. И вот тут произошла заковыка. Юный потомок ассимилировавшихся колонизаторов не знал даже таких слов как “commotion” (так на языке протокола называется то, что я услышала из гостиной, когда сидела наверху). Ну, и далее практически везде… Приходилось подыскивать синонимы или как-то объяснять значения и диктовать по буквам. Так что – второе поколение, в лучшем случае, и уж никак не третье.

*Ваш роман прочитали, – заговорил Воланд, – и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен*

В общем, я встретилась с собственным текстом в реале. Слово отозвалось. Построчно. «Этот город вообще большой мастер замыкать круги».

Из письма Яне Симон пару дней спустя:
«В соседних домах (с которыми мы стенкой сопрягаемся) по обе стороны все соседи слышали мой крик. И люди на улице слышали. Но, как они потом все в один голос говорили, им и в голову не могло прийти, что это кричит человек. У нас тут дома выходят в парковую зону и оттуда к нам в задние сады по ночам приходят лисы и прочие дикие звери и вопли раздаются такие, словно с кого-то шкуру живьём сдирают. Все уже привыкли. И вот все соседи просто не могли себе представить, что таким звериным криком кричит человек. И только когда я уже выскочила на улицу c человеческим криком криком help!, только тогда все повыскакивали и стали охуевать.
И ещё, видимо, роль сыграло то, что я шла на них сверху – НАДВИГАЛАСЬ, и должно быть, была сильно страшна, потому что я шла их убивать.
А природа этого крика, видимо, та же, что и у солдат, которые орут от ужаса, когда идут в атаку».