Екатерина Горбовская (tyaka_levina) wrote,
Екатерина Горбовская
tyaka_levina

Categories:

Мой Первый Бал

Миленький, вы знаете, как я её тогда хотела?
Я в Лит поступила, в комсомол дала себя вступить* – вот, как я её хотела. Вы знаете, как человек хочет свою первую книжку? Андрюша andrey_trezin Чернов, к тому времени уже поимевший свою, говорил: «...её хочешь так, что невозможно терпеть, тебе её хочется так же, как хотелось бабу в четырнадцать лет...»
И ведь ни убавить, ни прибавить: сурово, но факт.

...И собрала я тогда эту рукопись, и назвала я её «Первый Бал», и отнесла я её туда, куда мне было сказано: в издательство «Молодая Гвардия»... И Наташа Зайцева из Литинститута сделала мне фотографию на книжку, кажется, прямо на подоконнике Лита, точно не помню, но кажется, что там...
И поставили мою книжку в план, и знала я, что я уже на самой финишной прямой... Но стоило только об этом подумать, как сердце переставало биться, а потом начинало стучать где-то в голове. Но я помнила, что это вредно, когда перестаёт, а потом – в голове, поэтому старалась особо не думать. Хотя, ни о чём другом думать не могла.

И даже когда Люба lvoropaeva сказала мне, что ей позвонила Римма Казакова и сказала, что одна такая милая N.N. ходит по ЦДЛ и всем говорит, что лично слышала, как Горбовская призналась, что пишет стихи только для того, чтобы выйти замуж, я сначала сказала «ой!», а потом сказала «гы!», приняв гениальное за смешное.
А Люба мне сказала:
– Обожди, это только начало...
То, что это было не смешное, а гениальное, я поняла, когда оно пошло гулять по Москве, как лесной пожар по сушняку. Это было просто и гениально: НЛП – работает сразу на нескольких уровнях сознания. Такие вещи прилипают намертво – с кожей не отодрать.

Зачем N.N. это делала, я не знаю. Почему, когда, каким образом меня угораздило перебежать дорогу этой красивой взрослой женщине, преуспевающей поэтессе, с которой мы, кроме как на каких-то мероприятиях, нигде по жизни не пересекались? Мне не было девятнадцати, ей было за тридцать. Я была никто. Я была ничто. Меня вообще не было. А она была. Вхожа в кабинеты, уважаема, привечаема, она, кажется, уже даже членом СП была к тому времени, или уже вот-вот... Мы иногда выступали на одних площадках, но я всегда знала своё место, держалась подобающе, табели о рангах соблюдала...

А дома родители мои как-то притихли и разговаривали со мной ласково, смотрели на меня горестно. Потому что они знали, что со дня на день я узнаю то, что они уже знали. А знали они, что мой Первый Бал отменился. Вот, что они знали. И знали они это, потому что мой папа довольно близко общался вот с этим человеком , и этот человек ему сказал, что книжку мою с планов издательства сняли, и объяснил, почему. Он сказал, что такое издательство, как «Молодая Гвардия», выпуская первую книжку молодого автора, берёт на себя определённую долю ответственности, выводя на орбиту Советской литературы новое лицо, и делает ставку на будущее своего автора как литератора. И что, кроме всего прочего, это издательство ЦК ВЛКСМ, и в данной ситуации, ну, в смысле, в той ситуации, в которой оказалась Ваша дочь, это тоже играет не последнюю роль...
– В какой ситуации? Что случилось?
– Ну, понимаете... Мы не можем издать книгу молодого автора, который "пишет стихи только для того, чтобы выйти замуж"...
Лесной пожар по сушняку... НЛП. Гениально...

...Когда мне сказали, что со мной хочет поговорить Машовец Николай Петрович, я решила, что это, наверное, очень даже хорошо, что это, наверное, у них так принято, чтобы Главный редактор Издательства лично знакомился с новыми авторами. Пришла к нему радая такая, вся улыбающаяся...
А разговор получился дурацкий. Какие-то наводящие вопросы с его стороны, какие-то идиотские ответы с моей. Но это всё так, по касательной, совершенно безотносительно к тому разговору, для которого меня позвали, всего лишь неудачная попытка to break the ice, типа «поговорить о погоде».
А позвали не затем, чтобы «поговорить о погоде». Совсем не за тем. Позвали  затем, чтобы сказать, что не будет у меня этого ребёночка. Не будет такой книжки «Первый Бал». Никогда не будет. Почему? Это редакционное решение и обсуждению не подлежит. Если хотите, можете забирать рукопись. Но, если хотите, мы можем практически в полном объёме, издать эту рукопись в сборнике, где, кроме Вас будут ещё две поэтессы. Это общепринятая практика, это называется «кассета». Подумайте и сообщите о Вашем решении, желательно, не затягивая с ответом.

Я хотела забрать рукопись прямо там, не выходя из высокого кабинета, но чувствовала, что шаг влево, шаг вправо, и я зареву, как последняя... а этого допустить было нельзя никак: сцена выхода из кабинета снималась без дублей, и я понимала, что этот ролик я потом буду прокручивать всю жизнь. А послать их к чёрту с ихней «кассетой» можно и завтра. Можно даже сегодня, можно вообще через полчаса, только сначала надо добраться до ближайшей буквы «ЖО», чтобы там обрыдаться, потом умыться, снова накраситься, и, как ни в чём ни бывало...

Если бы не Андрюша Чернов, то я рукопись бы забрала. Но Чернов сказал: ну, вот заберёшь ты её, а дальше что? Куда ты с ней пойдёшь? Ты ещё лет десять на этих текстах сидеть будешь, если не больше. Теперь «кассета» - это твой единственный шанс опубликоваться, другого не будет. И ещё он сказал: «кассета» ничем не отличается от книги, это книга в «кассете», ты всё равно сможешь считать, что у тебя вышла книга.
Большой педагог однако...

У меня нет ни одного экземпляра этого издания. Не хочу. Не люблю. Так никогда и не изжила то чувство поруганости, которое испытывала, держа в руках первые экземпляры этой т.н. «книжки».  Я понимаю, что они были замечательные, чудесные, эти две другие, совершено неизвестные мне тогда поэтессы, с которыми меня уложили под одну обложку... но почему-то казалось, что меня с ними не под одну обложку, а в одну постель уложили... две совершенно посторонние мне женщины, которых я никогда не знала, не встречала – ни до, ни после... Ведь, что такое для автора первая книжка? Это, прежде всего, такой могучий transitional object, совершенно необходимый для того, чтобы перейти из одного состояния в другое, перешагнуть порог и идти дальше (посмотрела в Яндексе, по-русски это называется «переходный объект» – тьфу, гадость какая!), её нужно держать в руках, тупо листать, пугаясь одного только вида этих строчек, сосчитать все страницы в обратном порядке, убедиться, что всё сходится, и, наконец, заставить себя это всё прочитать: если очень страшно, то можно с закрытыми глазами, потому что ты и так всё знаешь наизусть... Этот transitional object – он одновременно твой бункер и твой пулемётный дзот... и тебе уже ничего не страшно. А потом это всё плавно превратится в мост, по которому ты пойдёшь по над всем, всем, всем... И блажен тот, кто шёл по тому мосту, ибо.
Ибо мне не довелось. Вот такие пироги.

Я это всё, просто потому, что я пытаюсь понять, почему я сейчас не хочу издавать книгу. Понять и объяснить сначала себе, а потом всем тем, кому уже давно обещала объяснить, почему, оттрахав их с обложкой и проч., теперь на вопрос «книжка?» стала отвечать «какая книжка?». Объяснить самой себе, наверное, проще, чем другим, этому нас учили, это типа Psychoanalysis (я не могу говорить «психоанализ» – я ломаюсь, я сразу представляю себе такого психа с баночкой). Словом, это типа вернуться к истокам и прочистить там трубы. Что-то типа того.

Речкаберегу – там другое. Там иная подоплёка. Я тогда совсем не дружила с русскоязычным интернетом и была уверена, что нигде на всём белом свете не осталось ни строчки из того, что я когда-то написала, и ни одна живая душа никогда даже и не вспомнит. И мне тогда захотелось иметь хоть какой-то вещдок, артефакт, свидетельство того, что я когда-то была, и стихи мои были. Я её, книжку эту, издала, увезла тираж в Англию и сложила на чердак. Тихо и спокойно.

А теперь... Я понимаю, что надо. Но, видимо, слишком сильно я её хотела тогда, когда сердце переставало биться, а потом начинало стучать где-то в голове. Видимо, там всё это хотенье навсегда и осталось. А вещдок мне тоже вроде как больше не нужен, потому как все тексты теперь в сети есть.
Я не говорю, что я не буду. Я просто говорю, что я не знаю.
...топить Му-му... не топить Му-му...
топить Му-му... не топить Му-му...

* А чтоб никто не сомневался, на моём комсомольском билете стоит подпись Юрия Михайловича Полякова, если что, могу отсканить )))

P.S.
multyashkin wrote:
> > > всегда обидно, когда вы отключаете комменты.
tyaka_levina wrote:
> > >> Привет, Лена! Я отключаю как правило там, где пишу о других людях, если не хочу, чтобы кто-то их обсуждал. Или там, где что-то очень личное, и я не хочу, чтобы в комментариях пришлось говорить больше, чем я уже сказала в посте))

Я думаю, что этот пост –  как раз тот самый случай.
Tags: Что было то было
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author