no_name

Сквозь слез не видя ничего...

Фейсбук напомнил прошлогодний пост. Пусть здесь тоже будет - для сохранности.

СПАСИБО ВСЕМ

Когда в начале нулевых я не без удивления, как жизнь на Марсе, обнаружила существование рунета, первое, что я стала делать… ну вот догадайтесь с одного раза. Правильно, я набрала в поисковике своё имя. А второе, что я стала делать, я стала набирать в поисковике имена самых разных людей из прошлой жизни, которых хотела найти. Со временем найти удалось практически всех: с кем-то выйти на связь, за кем-то просто понаблюдать издалека, то отплёвываясь, то восхищаясь, то понимая, то не понимая.

И все эти годы я не переставала набирать в поисковике одно имя, и все эти годы – безрезультатно. Но я всё равно продолжала с маниакальной упёртостью забивать это имя в строку поиска. Из года в год. Все эти годы. И все эти годы нигде не могла найти никаких следов, ни одного упоминания имени в сети. На фоне многотысячных поисковых выбросов сонма имён, о которых, скорей всего, забудут, как только обозначаемых ими людей не станет, отсутствие имени этого человека пугало, как зияющая бездна, и приводило в отчаяние.

А сама я никак не могла восполнить этот пробел. Даже парой строчек, которые словил бы и сохранил в своём кэше великий Гугл, не могла я внести свои пять копеек, чтобы имя окончательно не кануло в небытие: я ничего о нём не знала, об этом человеке. Я вообще не уверена, видела ли я его когда-нибудь. Даже если мои глаза и были открыты, они, скорей всего, ничего в тот момент не видели. Потому что мне было шесть месяцев и я умирала. Меня выписали из больницы и отдали маме, чтобы она отнесла меня умирать домой. Мама рассказывала, что я была синяя и уже почти мёртвая и меня уже никто не лечил, потому что уже – всё... И тогда кто-то дал ей адрес одного старенького "дореволюционного" доктора… а дальше – всё в точности как написано в этом самом прекрасном из всех, которые только могут быть, tribute, который – да! я нашла, нашла, нашла!
Совсем недавно я нашла это единственное на сегодняшний день упоминание имени, которое впервые услышала от мамы в раннем детстве, когда у неё неожиданно иссяк запас сказок, а в тарелке ещё оставалась каша.

Потом это имя звучало в нашей семье ещё не раз: мама хорошая рассказчица, особенно, когда в процессе можно сделать наполненные ужасом глаза, а потом выдать эффектный хеппи-энд.

Не знаю, говорит ли это обо мне как об истеричке, но я плакала навзрыд, когда прочитала воспоминания Мирона Рейделя. А потом ещё несколько дней подряд – всё так же, навзрыд, каждый раз, когда перечитывала, а перечитывала бесконечно.

И вот теперь я завершила свой многолетний, практически длиной в жизнь, путь к этому имени. Бывает так, что люди всю жизнь ищут чью-то очень важную для них могилу, чтобы припасть к надгробию как к неоспоримому свидетельству смерти. А я всю жизнь искала имя, потому что для меня его носитель жив, и мне очень важно было найти неоспоримое свидетельство тому, что он жив. И я нашла. И припала: Виткин-Святский, Михаил Львович.

Спасибо,
Мирон Рейдель

ЗЕРКАЛА ЗАДНЕГО ВИДА

"…Первый раз в школу пошёл сразу во второй класс, до этого же дома никаких разговоров о школе не велось. Много болел разными болячками, с диагнозами менялся и режим, чаще на постельный, иногда менялись и врачи, менялась диета, менялись лекарства – пилюли, порошки, микстуры. Ныне дети и представления не имеют о горьком порошке, который сыпят на высунутый язык трижды в день или льют в рот кисло-горько-сладкую микстуру, разжимая ручкой ложки твои стиснутые зубы…

Сейчас пишу, оглядываясь на воспоминания мамы. Сам смутно что помню, да и был, мама рассказывала, почти в бессознательном состоянии. Симптомы угрожающие, даже летальные. Температура с утра – выше некуда, в моче появилась кровь. Доктор заставлял Лену бегать сдавать анализ уже дважды в день и в каждом кровь увеличивалась. Почему кровь? – На этот вопрос врачи однозначно ответить не могли. До ближайшей специальной больницы в тогдашней «карете скорой помощи», запряжённой парой лошадей. Часа полтора–два тряски по булыжной мостовой. Врачи не решались. Диагноз неопределённый – что-то с почками. А может быть не с почками? Может быть. Тряска категорически опасна. Около моей постели собралось несколько врачей – консилиум. Навезли какую-то аппаратуру, устроили в моей комнате целую лабораторию.

Уговорили приехать известного профессора Сперанского. Его визит и такси должны были оплатить родители, но он, посмотрев анализы, повертев меня, ощупав, денег не взял. Мне давали какие-то гадкие жидкости, заставляли мочиться в разные бутылочки несколько раз в день, тут же делали анализы – они становились всё хуже и хуже.

Врачи были в отчаянии. Даже профессор сказал, что в его многолетней практике сплетение таких труднообъяснимых симптомов первый случай, и он не уверен в диагнозе. По просьбе профессора два врача остались у моей постели на ночь.

Мама рыдала, плакала Лена. Доктора их ко мне не пускали. Вечером пришёл с работы папа, ему тоже не разрешили ко мне подойти…А утром произошло чудо. Так назвали произошедшее не только мама и няня Лена, но даже покемаривший ночь у моей постели доктор Семён Ильич Кон, которого звал дядя Сёма.

В то утро к нам домой в Марьиной Роще по Шереметьевкой улице, напротив старинного православного храма «Нечаянные радости» пришёл с обследованием не православный священник из этого храма, а две сердитые тётки с портфелями, одна ещё в огромных очках, с ними санитарный врач – молодой человек в пенсне, чуть выше среднего роста. Он сразу представился: «Санитарный врач Виткин-Святский, Михаил Львович». А все трое назывались комиссией РОНО.

Комиссию интересовало, почему мальчик уже школьного возраста, зарегистрированный в домовой книге, не зарегистрирован в ближайшей средней школе и не посещает первый класс, как полагается в его возрасте?

– Вы пренебрегаете постановлением об обязательном всеобщем семилетнем образовании, – ткнула в маму пальцем одна тётка.
– Может быть он тайком ходит в еврейскую школу, в хедер? – хитро улыбаясь, спросила другая тётка.
– Никуда он не ходит!.. - заплакала мама. – Мой мальчик тяжело болен.
– Что с ним? – спросил санитарный врач
– Смертельно, – плаксиво вставила Лена, – вместо мочи он писает кровью.
– Что вы говорите !? – испугались тётки.
– Да, малыш очень серьёзно болен, ни о какой школе сегодня и заикаться нельзя, – сказал дядя Сёма. – Я его лечащий врач Семён Ильич Кон, вот взгляните, – протянул он какие-то бумаги санитарному врачу, и тот сразу уткнулся в них. Потом сказал тёткам, что они свободны, могут идти, мальчик, действительно, серьёзно болен, в школу ходить сейчас не сможет…
– Если, вообще, сможет, – пробормотал дядя Сёма.

Сердитые тётки успокоили маму, одна даже поцеловала её, пожелали непременного выздоровления сыночка, попрощались и ушли. Санитарный врач остался.

Вместе с доктором Коном собрали все бумаги- анализы, показания приборов, заключение консилиума, профессора Сперанского – стали обсуждать. Потом о чём-то заспорили. И тут санитарный врач пригласил маму решить его спор с доктором Коном. Едва мама вошла, он ошеломил её:
– Соня (он всегда её так звал и, кажется, был слегка неравнодушен), предлагаю передать вашего сына на лечение мне, – сдержанно, спокойным голосом предложил он. – Полагаю, уже сегодня к вечеру снизить процент крови в моче мальчика.
– Но мы же вас не знаем, – растерялась мама, – вы только санитарный врач…
– Случайно, временно. Я – педиатр, окончил второй МГУ, как лечить вашего парнишку знаю, а мои коллеги, к сожалению, уткнулись в тупик. В медицине так бывает. Вам надо срочно обойти его, доктор Кон, – также не меняя сдержанного тона, посоветовал санитарный врач.
– Если бы знать, с какой стороны и куда пойти потом…
– Строжайшая диета, всю вашу микстуру в уборную, на помойку все порошки
– А чем заменить? – даже, похоже, хихикнул доктор Кон.
– Так я же вот написал, – указал Михаил Львович на исписанную им бумажку.
– Рецепт не на бланке.
– Перепишите на свой.
– Незнаком с такой рецептурой, не уверен в ней, – уклонялся доктор Кон.
– А в своих рецептах уверены? В чём, вообще, вы уверены у постели этого больного мальчика? – санитарный врач даже снял пенсне, вглядываясь в доктора Кона.
Тот, подавленный, прислонился к стене, опустившись по ней на корточки, не свойственно ему пробасил:
– Да не в чём теперь не уверен. Немощны мы, слабы. Природе и Его Величеству, – ткнул он большим пальцем в потолок, – сопротивляться? – Ни Боже мой. Сломают, костей не соберёшь.
– Тогда чем вы рискуете? – присев с ним рядом и обняв за плечи, дружелюбно спросил санитарный врач.
– Абсолютно ничем, – ответил доктор Кон и ещё басистее, как промычал, – по-моему, мальчик обречён, вопрос дней десяти…
– Соня, вы слышали? – распрямившись во весь рост, став даже выше, потрясая пенсне, требовательно громко спросил у мамы Виткин-Святский.
Мама разрыдалась.

В это время пришёл ещё один врач. Он интересовался ходом лечения, следил за ним, активно участвовал в консилиуме, дежурил прошлую ночь. Узнав, в чём проблема, посчитал, что в предложении санитарного врача есть логика и предложил тут же всем вместе поехать за советом к профессору Сперанскому.

В это время возле дома стоял грузовик, только что сгрузивший дрова. Папа договорился с шофером, мама села к нему в кабину, мужчины – залезли в кузов, поехали в поликлинику к Сперанскому…
На другой день утром пузырёк с мочой для анализа был уже явно светлее, а не густо красный. Вот тогда врачи сказали: «Свершилось чудо…»

К вечеру пузырёк стал ещё светлее. И так с каждым анализом – светлее, даже прозрачнее, пока в анализах и следов не находили крови. Но это произошло не скоро. Болел я ещё долго. Долечивал меня и окончательно вылечил уже доктор Михаил Львович Виткин-Святский.

Это имя с несказанной благодарностью и душевной теплотой вспоминаю по сей день. С того первого визита в Марьиной Роще, когда Михаил Львович вырвал меня из лап смерти, родители ещё не раз приглашали доктора к сестре и ко мне, потом уже сам обращался к нему за помощью. Виткин-Святский лечил моих детей. Последний раз был у него дома на приёме со старшим внуком, когда тому было уже лет тринадцать. На прощание распили с доктором лимонной водочки, её он настаивал по своему рецепту…
Человек добрейший, интеллигент насквозь, Виткин-Святский из тех докторов, только одна беседа с которыми действует оздоровительно. До сих пор представляю его только в пенсне, хотя после Марьиной Рощи, по-моему, в пенсне его не видел…"
Полностью вот тут: https://www.promegalit.ru/…/19242_miron_rejdel_zerkala_zadn…

no_name

(no subject)

****
Она увидела Париж и умерла.
И это, в общем, всё о ней. Почти что.
Ну, шляпка воронёного крыла,
Ну, туфельки-две мышки, ну, пальтишко.
Ну, три аборта — кто ж теперь без них,
Когда вокруг такая рыбка ловится.
Приплыл — уплыл серебряный жених,
Принц августейшей крови и сукровицы.
Зато урок для сердца и мозгов
Про то, что на войне как на войне.
Зато осталась пара жемчугов
И подлинник какого-то Моне.
Зато сирень…
— Вы видели сирень?
Вдыхали ароматы этой блажи,
Сулящей ночью слёзы и мигрень?
Скажите, милая, сирень у нас всё та же?
Я так хочу на улицу, мой друг,
Мне доктор не велел, но мы не скажем.
Я вас прошу, вон там в шкафу утюг
И платье тёмно-синее с корсажем…
Мы выйдем и пройдёмся до угла,
Вы мне расскажете, какая нынче мода…
Она увидела Париж и умерла.
Спустя три дня. И семьдесят три года.

Зато сирень )

Опубликовано Екатериной Горбовской Среда, 17 июня 2020 г.
no_name

(no subject)

Это из подзамочного поста двухлетней давности. Год назад фейсбук мне о нём "напомнил", и я его открыла. И в этом году напомнил.
А человека того недавно не стало. И грустное стало светлым. А светлое стало грустным.
А через какое-то время из обоих равенств грустное уйдёт и останется только светлое. Как память.
Давайте уж, что ли, жить вечно, чтобы не огорчать друг друга.

Очень странное чувство испытываю, когда в комментах у разных людей тут в фейсбуке вижу девушку (мы ведь все девушки, правильно?), которая и не подозревает, и никогда не узнает, что семь-восемь лет назад я написала про неё эти два стихотворения.

****
О, бедная, вам так хотелось
Взойти на брачный пьедестал,
Когда под спудом одеял
Он вас с собой отождествлял.
Весь этот свет, вся эта белость —
Вам так хотелось, так хотелось —
Тех фотокарточек на стенах,
Того дитя из общих генов,
Чтоб все оттаяло, согрелось —
Стоналось, до чего хотелось...

С ней я знакома не была, а с тем, который "отождествлял", мы были в доверительных приятельских отношениях. Настолько доверительных и настолько приятельских, что он мне с горечью признался, что — увы, не лежит у него там душа, и что, видимо, нужно будет как-то с этих отношений во благовремение соскакивать. И несмотря на то, что в приятельских отношениях я была с ним, а не с ней, я была всецело на её, а не на его стороне, хотя и понимала, что это жизнь и никто не виноват. И вдогонку написала:

*****
Да кто сказал, что ты в ответе
За тех, кого ты приручил? –
Ну, пел ты им про всё на свете,
Стихи читал, мозги лечил.
Открыл им выси, глуби, дали –
Они летели, трепетали
И в предвкушении судьбы
Сходили медленно с резьбы.
Но даже там, тогда, в начале,
Ты знал, что всё имеет срок.
И даже дал себе зарок...
Но ты хранил их от печали,
Надеждой душу бередил
И в летний сад валять водил.

Какое-то время я ещё внимательно следила за её горестями, благо соцсети, они же такие соцсети, а потом всё реже и реже заходила к ней и даже не заметила, как совсем её отпустила, потому что помочь ничем не могу, только расстраиваюсь.

Который отождествлял и валять водил, женился, у него всё вроде как крем-брюле, а как дальше сложилось у неё, я даже и не знаю, но очень хочу верить, что у неё тоже всё хорошо. Можно, конечно, было бы тюкнуть по аватарке в ветке комментов и зайти посмотреть, но не хочется. Видимо, этими двумя стихотворениями я исчерпала меру своего тайного участия, а всё остальное есть праздное любопытство, наказуемое и не поощряемое.

Исходный текст: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1442797982578398&id=100005446299433

no_name

(no subject)

*19-го мая Весь Фейсбук отмечал День рождения Пионерской Организации и предавался воспоминаниям о том как кого того...


Ну ладно, все побежали - и я побежал. Догоняю.
Как принимали в пионеры, не помню: очень волновалась, ничего не понимала...

Опубликовано Екатериной Горбовской Среда, 20 мая 2020 г.